Словарь языка произведений Распутина Валентина Григорьевича

— …Все вместе, помню, пили чай с калачиками — отец, мать, ты, я. Ты ещё втихомолку приставал ко мне, дурачился, будто меня всю ночь где-то не было. Попили — ты говоришь: собирайся. Куда? На кудыкину, говоришь, гору. И правда, потащил меня в гору, на елань, показал поля, пустоши — всё кругом показал, рассказал, до самого вечера ходили. А воротились — сидят твои дружки: выставляй, говорят, тарасу́н, раз женился.

 (Живи и помни, с. 98)

— На собрание-заседание-отмечание. По случаю Победы. Срочный приказ. Что есть, чего нету — тащите с собой в избу-читалку. Складчина. Тарасу́н, Михеич, тащи. Не жалей. Тарасу́н, говорю, тащи — понятно?

— Понятно, понятно, — заворчал Михеич. — Тарасу́н тебе. Боле ничё не надо? Всё бы тарасунил.

Но Нестор уже не мог слышать его, он ускакал дальше.

— Ой, дикошарый, — испуганно прицокивая языком, закачала головой Семёновна. — У их, у агаповшких, вше любят трезвонить, но этот шовшем дурной.

— Иди, Настёна, — сказал Михеич, грустно и задумчиво улыбаясь в опущенные усы. — И тарасу́н есть. Иди, — вскидываясь, решительней повторил он. — Я опосля тоже загляну. Сёдни грешно дома сидеть. А тарасу́н в подполье, по правую руку за доской — доставай. Пускай празднуют. И ты попразднуй. Иди.

— Ты тарашу́н отдашь, а Андрюшка придёт, це подавать штанешь? — вмешалась Семеновна.

— Андрюшка придёт — найдём. Когда ишшо это будет? А сегодняшнего дня боле не будет. Лезь, Настёна, доставай.

Это была обыкновенная самогонка, из довоенных еще богатых хлебов, но ее здесь испокон веку называли бурятским словом «тарасу́н».

(Живи и помни, с. 150)

Народное слово 3, с. 345-346

ТАРАСУ́Н В ГОВОРАХ БАЙКАЛЬСКОЙ СИБИРИ

А вот раньше буряты ходили меняли, ездили. Рукавицы, кожи, овчины деланы меняли, продавали. У нас тоже всё время вот эти братчохи жили, шапки, унты шили нам, всё время шили. Вот это там товарное, тут вышивка такая была. Вышивка, эти кожаные, подошвы кожаные. Обсоюжены которы ешшо, а которы не обсоюжены. И вот оне жили по домам. Приходили, возьмут сошьют бурятки.

У нас Анна была, она потом в Алексеевке жила, эта Анна Борсоевна, она шила всё время, рукавицы шила. Пришла один год к бурятке-то к этой к Анне-то, к братчохе. Ага. А деревянны чашки у их были, долблёные, ручка, всё. Он этой, мама меня отправила по рукавицы, то ли купить… Нет, она, однако, шила нам. Я пришла, на линеечку сяла. Она меня, ой, чай, самовар наставлят скоре:

— Ой, это чё?! Андушкина дочь!

Она теперь налиёт тарасу́н мне в чашечку в эту. Я попробовала: вода да вода. Токо кислым пахнет, молочный-то. Выпила чашечку одну. Потом чай пить сяли, она опеть мне:

— Давай, давай, по чашечке, по чашечке!

Как-то она называла её.

— Давай, давай!

Ну, я опеть выпила.

— Ну, ой, — говорю, — больше не буду пить, — говорю, — ни капли.

Она:

— Ну, ешшо однуё давай выпьем.

Я ешшо третью-то выпила. Тут по Вшивой-то иду горе-то, ну, чё хошь делай, у меня ноги отстали. И не пьяная. Пришла домой.

— А ты почё же пила-то?

Он молочный, он в тело идёт, тарасу́н.

Записано в 1995 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Мавры Павловны Винокуровой (1924 г. р.), проживающей в д. Толмачёво Качугского района Иркутской области.

Словарь 4, с. 288-289