Словарь языка произведений Распутина Валентина Григорьевича

И всё это вливалось, входило, вносилось наро́ком и ненароком в забывшегося в сладкой истоме мальчишку. Всё это заворожило и обморило его до того, что захотелось застыть здесь, как истукану, и никуда не двигаться.

(Костёр, с. 64)

Народное слово 2, с. 263

НАРОКОМ В ГОВОРАХ БАЙКАЛЬСКОЙ СИБИРИ

Ведьмы-то оне чё?! Ходили. Полно было! У нас тятя рассказывал (я ешшо маленька была), ага. Вот, говорит… А оне жили-то знашь где? Мотька-то жила там, а пониже тут избёнка была. Вечером в страшные вечера, старинны. А он молодой был. Говорит:

— Ну, я кого-нидь скараулю!

Сижу, говорит. Вот двянадцать часов. Сижу у окошка. Идёт свиння. Свиння, целиком свиння, — и в стайку. В стайку заходит, а там овечки (к корове не подходят, а к овечке), остригают шерсть, да уши вот эдак, да всё. Ну, я, грит, караулю. Сижу. Вот эта ведьма вышла, ага, я, говорит, её — цоп! За загривок! И ножницы, и уши, надрезал уши, расстригнул уши.

— Ну, иди!

И он домой. А эта бабонька Наталля, мамина мать! Наталля. Они рядом жили. Вот понимашь как это?! Я, грит, прихожу утром, наро́ком пошёл! Он не знал, но, грит, пойду старух проверять, кака там. Ага. Ляжит на пече старуха. Ляжит. Завязалась платчишком, охат:

— Ой, тошно мне-ка!

Записано в 1928 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Прасковьи Григорьевны Соседовой (1925 г. р.), проживающей в с. Манзя Богучанского района Красноярского края.

Словарь 6, с. 47