Словарь языка произведений Распутина Валентина Григорьевича

Леспромхозовские пожо́гщики, управившись с Подмогой, не мешкая, перебрались на Матёру.

(Прощание с Матёрой, с. 333)

Вскоре после обеда пожо́гщики, это были они, вернулись к лиственю всей командой — пять человек.

(Прощание с Матёрой, с. 347)

А тут ещё зашёл один из пожо́гщиков и подстегнул, сказав:

— Ну что, бабки, — перед ним они были вcе вмеcте — Дарья, Катерина и Сима, — нам ждать не велено, когда вы умрёте. Ехать вам надо. А нам — доканчивать своё дело. Давайте не тяните.

(Прощание с Матёрой, с. 350)

Там, на столе, с кисткой в руке, и застал её другой уже пожо́гщик — они, видать, подрядились подгонять по очереди. От удивления он широко разинул глаза:

— Ты, бабка, в своём уме?! Жить, что ли, собралась? Мы завтра поджигать будем, а она белит. Ты что?!

— Завтри и поджигай, поджигатель, — остановила его сверху Дарья суровым судным голосом.

(Прощание с Матёрой, с. 351)

Дарья добеливала ставни у второго уличного окна, когда услышала позади себя разговор и шаги — это пожо́гщики полным строем направились на свою работу. Возле Дарьи они приостановились.

— И правда, спятила бабка, — сказал один весёлым и удивлённым голосом.

Второй голос оборвал его:

— Помолчи.

К Дарье подошёл некорыстный из себя мужик с какой-то машинкой на плече. Это был тот день, когда пожо́гщики в третий раз подступали к «царскому лиственю».

(Прощание с Матёрой, с. 352-353)

За чаем Дарья сказала, что пожо́гщики отставили огонь до завтра, и попросила:

— Вы уж ночуйте там, где собирались. Я напоследок одна. Есть там где лягчи-то?

— Японский бог! — возмутился Богодул, широко разводя руки. — Нар-ры.

— А завтри и я к вам, — пообещала Дарья.

(Прощание с Матёрой, с. 354)

Народное слово 3, с. 29

ПОЖО́Г В ГОВОРАХ БАЙКАЛЬСКОЙ СИБИРИ

Ангару-то перебутырили, ГЭС-то эти зачали строить, людей со своих мест срывать да переселять, заставляли всё бросом бросать. А мы до самого последа не уезжали с Тушамы, но нас выживали, а потом стали жегчи <…>. На страсте-то мы были. Там подожгут, там подожгут, там изломают. То огороды, то чего. Нас выживали: то тот дом подожгут, то другой подожгут дом. А потом нас три дома осталось, три жителя последни. Ну, чё?! Осень подходит. Картошку или туды, или сюды? Они приезжают с Усть-Илима, какая-то женшшина приезжала:

— Вы картошку не засыпайте!

Мы картошку если сыпем, стало быть, мы ещё на зиму остаёмся.

— Вы всё убирайте, убирайте! Всего-то здесь три дома, мы вас подожгём!

Ну и чё?! Жили-жили. Но пришлось уехать. Чё делать-то? Поплакала, помыкала, поехала. Приезжаю на третий день обратно, а дома уже нету моёго, одно пепелишше. Сожгли!

[…— Вы знали людей, которые сжигали дома? — Собир.].

Дак вот этого Погодайчика-то уж его все знали. Он попервости-то жил в Нижнеилимске, а потом его на пожо́г бросили, деревни жегчи. Он давай на деревню нападать. Деньги имя вырешили, они в карманья накладывали денег-то. Имя токо лишь бы скоре-скоре. А сожегчи-то… Вот ребёнку дай, спичку бросит, и она загорела!

 Записано в 1991 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Ливы Александровны Емановой (1932 г. р.), проживающей в с. Тушама Усть-Илимского района Иркутской области.

Словарь 9, с. 439-440.