Словарь языка произведений Распутина Валентина Григорьевича

Над Афанасием подшучивали — он добродушно отсмеивался в ответ и объяснял:

— Да мне-то што?! Мне што Кошкин, что Мышкин. Я шестьдесят годов, да ишо с хвостиком, Кошкиным ходил — никто в рожу не плюнул. Это все молодежь. Невестки, заразы, сомустили. Особливо Галька. Им што — она им, фами́ль-то, не родная, она им, што платок на голову — сёдни одна, завтрева другу одевай. Пристали: давай да давай. А в тот раз подпоили меня… я и задумался. «Кошкин, — грят, — это ты вроде под бабой ходишь, а Коткин — дак баба под тобой». Чем, заразы, стравили… Задумался и грю: «Пол-литру ишо дадите, дак берите». Никто не видал: в четыре ноги кинулись, однем духом выставили:

— За поллитру, значит, фами́ль продал?

— Дак выходит, так. Галька в раён ездила, документы переписать. А я сам. Сам под етой буковкой крышку сделал. Пойми: ты или шы? Шито-крыто. А расписуюсь, дак нарошно не достаю до ее, закорюку ставлю. Был Кошкин, и есть Кошкин. А оне как хочут.

(Прощание с Матёрой, с. 292).

Народное слово 3, с. 369

ФАМИ́ЛЬ, ФАМИ́ЛИЕ, ФАМИЛИЁ, ФАМИ́ЛИЯ В ГОВОРАХ БАЙКАЛЬСКОЙ СИБИРИ

Здесь и литовцы жили. Полно их, всяки были выселенцы. Вот у Жуковой Марии был мужик, он выселенец был, ссыльный был. Потом убежал — как рукой снял. Грунька вот Захаровска, у ей мужик тоже был выселенец, литовец, а потом как водой смыло. Куда-то уехал, ей ребёнка оставил. Ешшо у кого? У Лютикова. Марея-то Лютикова была. Вот у ей выселенец был, Лютиков, фамилиё-то. Она Лютикова. Он тоже потом — как рукой смыло. А здесь ешшо, вот в войну-то у нас тут был Дашкеев, фами́лие. Ой, пили-гуляли, пили-гуляли! И фами́ль Рябоконь, женщина. А мне кажется, оне были жана с мужем. Ну, она велетинар, тут пристроилася велетинаром, а он председатель, Дашкеев фами́ль у него была. Он всё это кричит (я читала хорошо, в газете читала), он мне кричит, едем на пашню:

— Но как, Павловна, кажу, как, где наши бьются?

Я ему рассказываю. Ну, чё прочитаю, то расскажу ему и всему звену.

— Но как кончится война, мы тебя отправим учиться.

А потом кончилась война девятого мая, а десятого их обоих никто не нашёл <…>. А эта Рябоконь тоже велетинаром здеся, с баушкой Тоней (это Тарасовской-то, она главным бухгалтером в совхозе-то работала), ой, гуляют, ой, пьют, ой, поют! И всё хохлы да хохлы. Да везде вместе, вместе, и она его, её не ревновала никого. А потом обоих в ночь не стало. Так задумают, зачуяли, что мужики-то придут к нам, достанется здесь.

Наверно, каки-нибудь были, скрывались от войны здесь. Но. Может, у его и не Дашкеев была фами́лия, и никого, кто его знат. Ой, здоровый мужик, молодой прямо такой был. Всю войну он председателем нашим в «Будённом»-то был здесь. Он здесь-то «Будённый» назывался. У вас-то «Рассвет» или «Знамя труда» ли было? В Алексеевке «Знамя труда» был, а на Верхоленским — «Красный пахарь». А это «Рассвет»-то уж потом, кода слилися мы. Но у нас тода стал он «Рассвет». Расцвели! Одно пепелища.

Записано в 1987 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В. от Мавры Павловны Толмачёвой (1928 г. р.), проживающей в д. Толмачёво Качугского района Иркутской области.

 Словарь 10, с. 54