Словарь языка произведений Распутина Валентина Григорьевича

Смурно́й, -ая, -ое. Диал. Печальный, мрачный, хмурый.

Тайга стояла тихая и смурна́я; уже и проснувшись, вступив в день, она, казалось, безвольно дремала в ожидании каких-то перемен. Про небо в густой белой мути нельзя было сказать, низко оно или высоко, из него словно вынули плоть и осталась одна бездонная глухая пустота. Солнце сквозь неё не проникало, не было и ветра — тяжёлые, раздобревшие за лето деревья стояли недвижно и прямо, охваченные истомой, и только над речкой, повинуясь движению и шуму воды, подрагивали на берёзках и кустах листья.

(Век живи — век люби, с. 110)

Народное слово 3, с. 292

Эти посёлки хребтовые, волоковые, оне же страшные (…). От Усть-Кута до Заярска, там шестьсот километров примерно, всё глухомань. Шли с Ангару на Лену, через волоковые деревни, они самые тёмные, самые неприглядные. Вот нигде я таких людей не встречала, как там. Вот всё это было. Лена эта тяжёла. Посмотришь — всё, а эти паузки плывут. Народ там сму́рный, тяжёлый (…). Вот где-то какой-то посёлок, он хребтовой, вот там всё людей промышляли. Вот этот Иван-то Чёрный, вот он всё, мамам рассказывала, убивал горбачей: убьёт, ограбит и утопит в Лене. Вот он оттуда, село Хребтовое (…).

Волоковые, волок он назывался. Народ там зверский (…).

Вот мы поехали с мамой на Ленские прииска к папе, вот бедовали-то дорогой-то. И на паузке ехали, и на лошадях через волоковые деревни… Из Усть-Кута в Заярск с нами ехал какой-то начальник (ехал в отпуск), ехал ветеринар, ехал начальник пристани в Киренск (вот у него было оружие). Он с женой ехал. И вот ехал старичок. Мужчины были и две ли три ли женщины. И ночевали же на берегу у Куты. А она таёжная такая, тяжёлая. А под вечер дак ещё хуже. А две лошади, мальчишка-тягольщик верхом тянет. А сам хозяин, проводник наш, отец этого мальчишки, чья посудина, он правит. И вот деревня. А дело к вечеру, и он говорит, проводник-то:

— Постоим здесь, я домой заскочу.

Он сам из этой деревни. Ну, он бегал где-то, наверно, ну, час. И дальше потянул нас, этот паузок. Ну, потом с час проплыли, надо остановиться, лошадей покормить, разжечь костёр, чай вскипятить, поисть, надо устроиться на ночлег. А тут-то берег, трава, лошадям есть где пастись. Угор вот так и сразу непроходимая тайга. Ну, чё. Солнце стало быстро садиться, сумерки. Костёр разложили, чай сварили, поели. А спали всегда все в лодке. Лодку привязывали, корму, нос, и мы все в лодке. У него на корме сделана такая избушка, у проводника, висит ружьё, две постели, две кровати, столик такой. Он там спит с мальчишкой. А лошади ходят, на них ботала. Когда всё спокойно, лошади ходят, едят, ботала побрякивают. А мы заехали, я смотрю: мама такая, как-то вроде смурна́я вся.

— Мама, ты чё?

А она говорит:

— Кланя, мне чё-то не глянется.

И вот эти вот дедушка с бабушкой, оне как-то настороже были. Вот нехорошее предчувствие.

Записано в 2003 г. Афанасьевой-Медведевой Г. В., Леоновой Л. А., Матюшиной М. А., Соловьевой М. Р. от Клавдии Константиновны Поповой (1917 г. р.), проживающей в с. Большеокинское Братского района Иркутской области.

Словарь 2, с. 413-415